Ярославский инвалид. Жест понимания

В ярославской больнице им. Н.В. Соловьева порядок соблюдается строго.

Газета «Здоровье» предлагает вашему вниманию документальную повесть известного в Ярославской области журналиста Надежды Кусковой «Потерянный жетон» о проблемах спинальников – людях, в результате травмы позвоночника ставших парализованными.

Надежда Леонидовна — член Союза журналистов России, в прошлом – корреспондент областных изданий «Юность», «Северный край», «Северная пчела» и ярославского областного радио. Неоднократно публиковалась в центральных газетах «Сельская жизнь», «Лесная промышленность», областной газете «Золотое кольцо», в  региональном журнале «Русский путь», в журнале ярославских писателей «Причал», в коллективных сборниках. Автор двух книг прозы. Живет в Мышкине Ярославской области.

Надежда КУСКОВА

Потерянный жетон

Документальная повесть

Продолжение. Начало здесь

Ты что-то пишешь в свой маленький блокнот. Вечером  показываешь запись мне, свою зарисовку о Хрынкевиче.

В воскресенье собрался к сестре на день рождения:

— Хоть мяса у нее поем. А то соскучился, без мяса уже неделю…

А иначе бы не пошел.

Вернулся в понедельник с цветными фотографиями:

— Посмотрите… Похож я на Николая Второго?!

На фото та же рыжая шевелюра, широкая нижняя челюсть, хитроватое лицо лопатой, что-то низменное в этом грубом лице, так не идущем к офицерскому кителю с георгиевскими крестами на груди. Бутафория: в фотоателье одели.

Когда-то поставили его начальником цеха на заводе, отработал три месяца и ушел, а то там и до инфаркта можно доработаться: как планерка — дают разгон! Сантехником же и дачу легче строить — брал  и тащил со склада  все, что можно и нельзя. И часто ездил по турпутевкам за границу, в социалистические страны.  По тогдашним временам редко такие путевки выпадали простым  сантехникам. Хвастается: а вот в Болгарии… а вот в ГДР… а вот в Венгрии… Как заведет — не остановишь: как там хорошо и не по-нашему, как едят, как пьют, как в уборную ходят…

— Еще бы их в клетку посадить! — и совсем бы рай: и ходить не надо! — не выдержал его ровесник из областного архива Козлов, историк, никогда за границей не бывавший.

Козлов в хранилище по стремянке залез к верхней полке стеллажа с документами, под потолок, и оступился: о железную стойку перебил позвоночник и сильно ушиб становую жилу.

«Раньше таких говорунков за границу отпускали в качестве стукачей: в каждой группе туристов — свой человек, потом они отчет давали, кто что болтает», — неприязненно думал Козлов, лежавший на спине, сам он перевернуться не мог: переворачивала его  жена, ночевавшая здесь же, на полу, на матрасе в смрадном воздухе с запахом испражнений, гноя и лекарств, какой обычно стоит в палатах с тяжелыми больными.

«Еще ему трубку в зубы и — точный портрет Карла Радека, такой же рыжий, конопатый и с бакенами такими же», — думая про себя, сравнивал вяло архивист.

А рыжая конопатая физиономия удивлялась вслух:

— Как за тобой ухаживают хорошо…

И жене:

— Никто так, как вы, не ухаживает… И какие две красивые женщины приходят, массаж делают… Только от их вида ты должен встать!  — и осветлялся маслянистой улыбкой — вспоминал к слову какой-нибудь двусмысленный, а то и похабный анекдот.

А вечером, когда я подошла в коридор забирать с каталки для тебя ужин, Таня, раздатчица,  милая,  женщина с усталым, немолодым лицом (сколько здесь усталых лиц!), очень расстроенная, шепнула мне:

— Ваш Хрынкевич нажаловался сестре-хозяйке, что я вам утром тарелку каши дала.

Что верно, то верно. Питаясь в больничном буфете салатиками и сосисками, я бываю рада и тарелке больничной теплой каши, которую вручает мне Таня вместе с едой для тебя. Каша — не котлеты, или другие порционные блюда, она всегда остается в кастрюле, остатки сливают в большие баки, те, что стоят в конце коридора.

Мне очень жалко Таню, пострадала из-за своей доброты.  У нее дома муж — инвалид второй группы. Знает что почем в этой жизни.

— Танечка, мне очень жаль. Из-за меня у вас испортились отношения с начальством.

— Я уйду отсюда, — шепчет Таня со слезами. Закончу месяц, получу деньги — и уйду. И вовсе не из-за этой каши!

Хрынкевича выписали неожиданно и при странных обстоятельствах. Возвращался он утром в палату, уезжал ночевать домой, усовестился, что все из-за него не спят.  В коридор зашел, вопреки больничным правилам, не натянув на ботинки бахилы, синие полиэтиленовые мешки. Из экономии никогда не тратил на них деньги. На его несчастье встретил заведующего отделением, тот загромыхал на весь коридор:

— Нарушение больничного режима, выписать!

Хрынкевич в палату все же прошел. Разулся, разделся, лег на кровать. Лицо посерело, пот на лбу выступил. Я побежала искать медсестру. На смене была Наташа красивая — спокойная, мягкая в движениях, тихая в разговоре. Померила давление — зашкаливает. Подошел Дмитрий Александрович, назначил препараты.

Задержали Хрынкевича в палате на день, ввели давление в обычные для него параметры – и вперед, на волю. Уходил очень расстроенный. Все-таки надеялся, что осколок, мешающий ему в поясничном отделе позвоночника, достанут. И остаток дней своих доживет  без большой боли.

Мне жаль сопалатника, решение кажется несправедливым. Но думать, чем оно вызвано — нет времени. Уверена, что не отсутствием бахил. Может, настучал  доктору о том, что здесь сознательно не замечают? Не такая уж тут строгая дисциплина, чтобы из-за  мелочи выставлять больного на улицу.

Я сама несколько раз выпроваживала из коридора  людей  в грязной одежде, и уж, конечно, без бахил – явно не посетителей. Ютились бомжи в подвале больницы, случалось, заглядывали и в палаты к послеоперационным больным.  А один раз такого непрошеного гостя выгнал из палаты ты, тогда еще совсем немощный.

Перед тем, как спуститься в буфет, я помогла тебе повернуться на бок, лицом к стене.  В палате из ходячих оставался тогда Георгий.  Без разговоров ему очень скучно и он направился в коридор в поисках собеседников. Ушел. Вдруг в тишине — вороватый скрип двери и крадущиеся  почти бесшумные шаги. Ты и поворачиваться сам к тому времени еще не умел. А тут как-то исхитрился, оттолкнулся рукой от стены и оказался на спине. К нашей тумбочке тянул грязную, в язвах и болячках руку какой-то бродяга.

— Пошел вон! — тихо сказал ты, по-другому не получалось.

Но бродяга и этого испугался, заюлил:

— Ты чего, мужик? Тебе показалось! А ты здесь один лежишь?

— Да нет. Сейчас придут. В коридоре не встретились?

Бомж исчез так же бесшумно, как и появился.

Первоначальный испуг после твоего рассказа сменяется радостью: ты САМ повернулся, ты освоил новое движение!

Вот новый год пришел

После врачебного обхода появилась свежая с мороза, улыбающаяся дочка Настя с  серьезным и немного торжественным мужем:

— Мамочка, с днем рождения!

И протягивает кофточку шерстяную, красную.

Вот уж угадала, моя практичная дочурка! Здесь, в больнице, я не то что пообносилась, а вывалилась из своих вещей: юбку могу надевать, не застегивая молнии, могу и потерять на ходу — непомерно широка в талии.  Давно донашиваю дочкину старую. А блузка висит бесформенным мешком.

Бегу в туалет переодеваться, а где еще?  Там у умывальников висит зеркало. В сумеречном свете рассмотреть можно только общие очертания, но и от этого неполного погляда могу заключить: больница и здоровых не красит. Не зря же Ира, «дамочка, которая ухаживает», перед выпиской здесь, у зеркала, с досадой сказала:

— Сенина мама выглядит сейчас моложе, чем я. Кажется, Сене это не очень нравится.

— Вся красота вернется на воле, — утешила я  девчушку, тоненькую, хрупкую, и, действительно,  поблекшую в душной больничной атмосфере. – В девятнадцать на это не потребуется много времени.

Ах, эти женские наивные заботы: не только душу свою всю до донышка отдать ЕМУ, но и оставаться при этом приглядной, желанной. Бедная девочка, похоже, твой Сеня ничего не понимает в красоте. Может, потом, с возрастом оценит и жену свою, и ее ранние морщинки, и терпение, с которым она переносит капризы, отвечая на самые вызывающие только легким укором.  Летите, пташки! Вы все равно счастливы.

В палате на подоконнике за твоей головой дочка расставила тарелки с салатами, а бутылка коньяка целомудренно припрятана в сумке. Тебе пока с этого праздничного стола ничего нельзя, да и другим больным тоже алкоголь категорически противопоказан.

Зато к нам присоединяется Алексей,  всегда насупленный господин. Он ухаживает за сыном Степой, попавшим в аварию, а сначала дежурила возле сына мать, потом жена. Женщины дежурят по два дня,  Леша — три. Так менялись весь месяц.  Наш сотрапезник, выпив рюмку, сердито кивает в сторону сына:

— Помутил воду батогом. Теперь все рассчитываемся. Детинка не без судьбинки.

— Не виноват я, что вынесло машину на встречную полосу, — страдальческим голосом отзывается с кровати Степа, молодой еще парень, бледный, без кровинки в лице. — Час минешь — век живешь. Я вот не миновал.

Молчим. А что скажешь, все здесь не миновали. А кто миновал — тот на воле, не думает ни о чем плохом.

Продолжение следует.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии:

Комментарии закрыты.