Ярославский инвалид. Жест понимания

Николай Смирнов и Надежда Кускова у себя дома. Шведская стенка по-прежнему необходима Николаю Васильевичу для занятий. 2017 год.

Газета «Здоровье» предлагает вашему вниманию документальную повесть известного в Ярославской области журналиста Надежды Кусковой «Потерянный жетон» о проблемах спинальников – людях, в результате травмы позвоночника ставших парализованными.

Надежда Леонидовна — член Союза журналистов России, в прошлом – корреспондент областных изданий «Юность», «Северный край», «Северная пчела» и ярославского областного радио. Неоднократно публиковалась в центральных газетах «Сельская жизнь», «Лесная промышленность», областной газете «Золотое кольцо», в  региональном журнале «Русский путь», в журнале ярославских писателей «Причал», в коллективных сборниках. Автор двух книг прозы. Живет в Мышкине Ярославской области.

Надежда КУСКОВА

Потерянный жетон

Документальная повесть

Продолжение. Начало здесь

Арина  бодрей обычного залетает в палату, весело сообщает:

— Брат здесь будет лежать, — и показывает на койку, где уже лежит мое одеяло.

Я бы и подчинилась. Наше зависимое, подневольное состояние   давно почувствовала. Не такое, конечно, как в армии или в лагере, наверное, но все же — низшее на иерархической лестнице в «народной больнице», как однажды не то в шутку, не то всерьез назвал наше заведение Дмитрий Александрович.

— Но Дмитрий Александрович разрешил занять мне именно эту кровать, — возражаю я не очень громко, но настойчиво.

Я согласна спать только рядом с тобой: встаю по-прежнему через два часа, переворачиваю с боку на бок, массирую ноги, когда их сильно дергает, одолевает спастика.

Арина еще для вида что-то говорит мне, потом сердито шваркает шваброй пол. Инцидент исчерпан? Мне так не кажется, хотя Аринин брат и занимает место с краю у окна. Позвоночник, кстати, у него в полном порядке. Мучает высокое давление. Пробыл он в палате несколько дней – и выписался без диагноза. Я встретила его в коридоре у кабинета заведующего отделением.  Внешне полная противоположность сестре: она кругленькая, белая, как сдобная булочка, он – высокий, худой темноволосый. Говорю ему об этой, бросающейся в глаза, несхожести.

— Арина – двоюродная, сама меня сюда затащила, — улыбается он. – Не по назначению.

Как-то вечером, перед отбоем, к нам в палату приходит Лиза, очень озабоченная,  носом-уточкой водит  и говорит  мне:

— Поступил новый больной. Матрац мы у вас забираем. Может, и кровать потребуется.

Разговорчивый толстяк Хрынкевич  лег на место Арининого брата на днях, здешние порядки знает лучше других – не первый раз в отделении хирургии позвоночника, но и он озадачен:

— Чего это она, хочет сказать, что дожились до последнего комплекта? – Идите к санитарке, спросите у нее матрац – есть, и не один.

Дежурная санитарка сегодня Арина. У нее-то точно для меня ничего нет. Постилаю ватное, старинное двуспальное одеяло на пружины под бок, его мне принесла Настя, другим краем накрываюсь – это ли проблемы?

Ты сильно нервничаешь из-за этой глупейшей ситуации, а, главное,  от своей беспомощности:

— Как спать будешь? Промучаешься всю ночь! – голос у тебя стал громче, чем в первые дни после операции, но все же еще очень слабый.

— Даже и не думай! – говорю весело. – Я так устала, что на камнях усну, если у тебя ночь спокойная будет.

Утром сестра-хозяйка, веселая немолодая толстуха, заглянула в палату рано, я еще не успела подняться.

— А это еще что такое? – бодро удивляется она.

Задумчиво выслушивает объяснение о новом больном и ведет к себе в кладовую за матрасом. По пути прихватывает с батареи старую наволочку. Кто-то из ухаживающих принес для мытья пола. Иногда мы моем пол сами. И санитаркам помощь, да и чище в палате, влажной шваброй всю пыль не соберешь. Мы же в перчатках и с тряпкой куда лучше боремся с грязью. Хрынкевич задумчиво замечает:

— А новую наволочку себе возьмет.

Я  смотрю на казенное серое белье, сильно сомневаюсь, что такое захочется иметь дома. Но не спорю: бесполезно и неинтересно.

Тарелка каши

Хрынкевича, по его словам, мучают сильные боли, какой-то не удаленный осколок кости причиняет мучения, давит на спинной мозг. И он лег на обследование. Удивительно, что в таком состоянии сосед спит беспробудно, а храпит так, что трясутся стены. Мешает всем ночью, а нет на свете злей человека, которому не дают спать.

Утром Хрынкевич  долго и очень убедительно извиняется за свое ночное поведение. Все отмякают. К тому же он очень услужлив, приветлив, разговорчив. Для тех, кто интересуется, показывает маленький альбомчик с видами своей, в трех уровнях  неподалеку от областного центра, дачи.  Строил двадцать лет, все делал, как он рассказывал, сам: и кладку клал, и оборудование монтировал. Экономил с семьей в большом и малом. Весь опыт, можно сказать, вложил, а когда стал крышу крыть – хилая алюминиевая лестница не выдержала стокилограммовой тяжести, упал спиной, ударился об угол железного корыта для раствора,  получил сильные ушибы, сломал позвоночник.

Порой удивляешься, как распоряжается человеком силы нездешние. Любимое дело обернулось большой бедой. Это ли не ирония судьбы?

— Надо было нанять человека крышу крыть металлочерепицей. Пожалел восемь тысяч рублей, — с горькой улыбкой вспоминает он, — пришлось выложить восемьдесят.

Во столько обошлась ему операция на позвоночнике. Да и впереди, похоже, здоровья теперь не видать. Каждый день приходится принимать обезболивающие таблетки. От постоянного их употребления желудок захандрил. Потом случился инфаркт. Но все равно в последний год он на тачке все лето возил песок на свой участок к новому дому. Перевез десятки тонн.  Даже бутерброды, которые с собой брал на обед, приносил домой не тронутыми. Так увлекался работой.

Хрынкевич часто прогуливается по коридору. Пожилой, невысокий, увесистый, лицо из тех, что с первого раза  вряд ли запомнишь: большое, бесцветное, с маленькими, светлыми, точно выгоревшими глазами, с широкой нижней челюстью. Пристраивается к таким же бесцельно фланирующим больным, заводит разговор. И скоро уже все отделение нехотя узнает о даче-мечте в трех уровнях, о полученном на строительстве увечье и о желании непременно достроить, воплотить в жизнь свою фантазию, возникшую в девяностые годы прошлого века, когда он был начальником цеха крупного завода, и ничего запредельного в его планах не было. Только сейчас-то кому он строит свою дачу-памятник? Сын за все время навестил его один раз, принес бутылку какой-то газированной воды и связку бананов. Часто приходит маленькая тихая жена, но та и совсем с пустыми руками. Сам Хрынкевич ни разу не спустился на первый этаж, в буфет, довольствуется больничным рационом, воду с привкусом ржавчины  берет из бачка – всё, что сэкономлено, — для дачи.

Я гуляю по коридору только вечером и ночью,  днем некогда. Но  Хрынкевич  и к моему торопливому шагу умудряется пристроиться, При его округлости это ему удается нелегко, и, что удивляет, вовсе не про дачу говорит.

— Вы платите Ларисе Сергеевне и Софье Ивановне за массаж и лечебную физкультуру? – вкрадчиво спрашивает он.

— А почему вас это интересует? – рассеянно спрашиваю я. И только потом уже удивляюсь.

Правда, что за неумеренный интерес к самым обычным делам? Что-то показалось в нашей ситуации незаконным?  А брать от сорока до ста тысяч рублей за операцию законно? А держать на каталке попавшего в аварию, изувеченного человека, пока родственники не привезут деньги из соседней области, тоже в порядке вещей?

Хрынкевича моя холодность ничуть не отпугивает, разъясняет:

-Так всем положено только десять сеансов ЛФК, а к вам все ходят и ходят специалисты.

Совсем разонравился мне после этих слов Хрынкевич, хоть и ремонтировал вчера наш кипятильник, а до этого помогал собирать шарики ртути из разбитого мною градусника. Наделала я переполоха в палате. Сергей,  с соседней койки, посмеивался. А Люба, его жена, маленькая, суетливая успокоиться не могла: пары ртути ядовиты!

— Пойду проситься в другую палату, пусть переводят!

Да ведь и права! Я и сама чуть не плакала, ползая под твоей кроватью, закатывая на листок юркие кругляши. Хрынкевич тоже с трудом встал на колени. Наклоняться и присаживаться на корточки он не может из-за титановой конструкции в пояснице. Помогал, потом громко объявил, успокоил волновавшуюся даму:

— Все собрали.

— Правда, все? — потихоньку спрашиваю я его.

Он усмехнулся:

— Больше половины. Но это не опасно. Здесь других ядовитых испарений хватит, за десятилетия все стены ими пропитались.

Я была ему очень благодарна тогда, сейчас его любопытство  неприятно настораживает, и я говорю, глядя прямо в белесые глаза:

— Я  никому ничего не плачу. Мой муж – интересный больной, перспективный. И врачи делают все возможное в этих условиях, чтобы он быстрее встал.

Наверное, этот тертый калач мне не поверил. Отошел, не очень скрывая свое неудовольствие. Да и ладно! Мы с тобой ничего  не говорим друг другу о соседях по палате, я думаю, что тебе не до них.

Продолжение следует.

 

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии:

Комментарии закрыты.