Ярославский инвалид. Жест понимания

От умелых рук среднего медицинского персонала очень сильно зависит выздоровление тяжелого пациента.

Газета «Здоровье» предлагает вашему вниманию документальную повесть известного в Ярославской области журналиста Надежды Кусковой «Потерянный жетон» о проблемах спинальников – людях, в результате травмы позвоночника ставших парализованными.

Надежда Леонидовна — член Союза журналистов России, в прошлом – корреспондент областных изданий «Юность», «Северный край», «Северная пчела» и ярославского областного радио. Неоднократно публиковалась в центральных газетах «Сельская жизнь», «Лесная промышленность», областной газете «Золотое кольцо», в  региональном журнале «Русский путь», в журнале ярославских писателей «Причал», в коллективных сборниках. Автор двух книг прозы. Живет в Мышкине Ярославской области.

Надежда КУСКОВА

Потерянный жетон

Документальная повесть

Продолжение. Начало здесь

В первую ночь, когда ты поступил в отделение, дежурила санитарка Аня, немолодая  блондинка с измученным лицом, мне почему-то она кажется очень несчастной. Мысль скользнула – и пропала.  Я не отдаю себе отчета, почему с молчаливой Аней мне легче, чем, скажем, с говорливой, то и дело ссылающейся на Бога и Евангелие, Верой, санитаркой помоложе и пошустрей. И только к концу  пребывания в больнице, когда Аня выходит провожать нас ночью на «скорую» — она в отделении встретила, она и проводила — я с благодарностью думаю, что эта старательная, временами горько запивающая, грубоватая женщина, истинная христианка, хотя и в церкви она, скорее всего, не прихожанка, а захожанка.

Если восстановление здоровья в отделении зависит от врачей и медсестер, то все житейские мелочи от санитарок.

— Аня, можно взять теплой воды  в вашей санитарной комнате?

Не поленится, сходит, снимет амбарный замок с двери – набирай сколько надо. Аня, как и все другие, хорошо знает, что теплой воды в кранах, где умываются больные, практически не бывает, сколько ни спускай воду.

А Вера, Люда, Оксана в ответ на просьбу отвечают чаще всего:

— Не положено.

Формально они правы. Но нам-то от этой правоты не легче. Хотелось бы не только формы, но и содержания.

Вечером, перед отбоем, Вера приходит в палату, садится на пустую койку и начинает толковать о Евангелии, говорит, как начетчица, пересыпая речь цитатами. Уверенная, улыбчивая, привлекательная. Икон не признает.

Аня рассказывала, что и ее Вера приглашала в свой молитвенный дом на радения.  Думает, может, и в больницу она устроилась работать по поручению руководства своей секты: где еще найдешь сразу столько  испытавших большое потрясение, упавших духом людей. Их-то и бери тепленькими, приобщай к своему толкованию Бога.

Ты  приходишь в себя от наркоза и сильных лекарств, понемногу начинаешь участвовать в жизни палаты, и даже вежливо поддерживаешь беседу с Верой: на божественные темы ты любишь поговорить.

И в первый же день, как стало полегче, стал диктовать Насте информации для «Золотого кольца». Темы брал больничные, и те новости, которые мы приносим с улицы. Вечером дочь наберет текст и отправит его в редакцию.

В ногах у твоей кровати установлена стойка с перевернутой бутылочкой фурацилина, по системе трубочек раствор через катетер поступает в мочевой пузырь. Это система Монро, ставшая для нас сущим наказанием на целых три месяца. Она для того, чтобы избежать  воспаления мочевого пузыря и почек – одной из самых распространенных болезней спинальников.  Ее ставят тогда, когда  мочевой пузырь в естественном режиме не работает.

Систему собирала медсестра Наташа, приветливая молодая женщина с серыми выразительными глазами на бледном лице. Наташ здесь две. Вторая – худенькая, быстрая неулыба – и тоже красавица. Ее больные между собой прозвали Строгой.  А еще в отделении работают медсестрами  совсем молоденькая Ксюша, Люда, Оля, с очень усталым лицом и немолодая уже Варвара Васильевна.  Они помогают, умело и терпеливо, возвращать тебя к жизни. Сколько раз стучалась к ним в комнату ночью — обезболивание нужно. Это когда к тебе стала возвращаться чувствительность, появилась боль в спине, в ногах.

Очень часто сквозь сон слышу шум, легкий бег. Спокойных ночей  здесь  почти не бывает.  Кому-то плохо, и смена медсестер торопится вернуть телу душу, пытающуюся ускользнуть.   Раз вышла в коридор  подышать свежим воздухом, относительно палаты он, действительно, свежий, было часа три ночи. В самом конце его, перед запертой дверью, увидела каталку, а на ней – страшное в своей неподвижности тело. За час до этого тоже слышала  суету, сдержанные, но тревожные голоса медсестер.  Случилось худшее. Придет утром дочка навещать мать – и зарыдает в голос, ведь ничего вроде бы и  не предвещало трагического исхода.

С одной из медсестер у меня отношения не заладились. Лиза, женщина средних лет, с острыми глазами, с носом-уточкой раз  вечером пришла в палату уколы делать, подошла к твоей койке, после укола что-то еще поменяла в системе Монро, где-то трубочки подтянула, неодобрительно покачала головой (учить, учить всех надо)  и ушла. Утром я заметила, что на выходе, в обычной полторашке из-под минералки, фурацилина в смеси с мочой набралось гораздо меньше ночной нормы.  Дежурила уже снова Наташа красивая. Посмотрела она на стойку, по-новому разместила резиновые трубочки, спросила, кто последний раз устанавливал Монро.

— Лиза уровни меняла.

— Лиза у нас недавно работает, и не все еще знает. Запоминайте-ка сами, — и еще раз показала, как должны располагаться трубочки.

Как собирать систему – запомнила, а вот, что рассказала о медсестре-незнайке – забыла. Пока, проходя коридором мимо Лизы, сидящей за стареньким столом на медицинском посту, не услышала язвительное:

— Некоторым порядки в нашей больнице не нравятся, а самих палкой отсюда не вышибешь!

Сначала даже и не поняла, что камушки и палки летят в мой огород. А когда дошло – не особо огорчилась. Попадаются в медицине не реже и не чаще, чем в других профессиях, люди, упоенные своей властью. В другом случае можно и посмеяться от души. Но не здесь, не здесь!

 

Товарищи по несчастью

В одной из палат, ближе к ординаторской, лежат два молодых человека. У обоих травмы из тяжелых тяжелые. Один, черноглазый, симпатичный мальчик, через несколько месяцев пересел на коляску. Родители ночей не спали. Дежурили по очереди, переворачивали каждый час сына с боку на бок. Если появлялось на бесчувственном теле красное пятно, предвестник пролежня, растирали его до тех пор, пока не исчезало. Сажали на кровати, увеличивая по рекомендации лечащего доктора градус наклона. Потом – коляска, и это с его травмой большая победа!

Обо всем мне рассказывала мать молодого человека, русоволосая женщина с усталыми глазами. Она ушла с работы, чтобы ухаживать за единственным сыном, муж перевелся  дежурить в смены. Завидую ее усталому и деловитому спокойствию. Рассказывает, что Олег Владиславович веры и надежды не велел терять, сказал, тренироваться, не впадать в отчаянье. Многое может измениться к лучшему при позитивном настрое.

Новая знакомая  мне показала, как они с мужем обустроили палату за месяцы лечения. И, правда, у них чисто, светло. Моют стены и полы по очереди сами ухаживающие. Для сына раздобыли кровать с «гусем». «Гусь» — это металлическая дуга у изголовья, позволяющая больному самому подтягиваться и садиться на кровати. При первом удобном случае, а он представился в тот же день, я прошу сестру-хозяйку выделить такую же кровать. Тебе будет удобно подтягиваться, садиться, когда придет пора.

Позднее, когда мы с тобой попали в московский реабилитационный центр, я там встретила человека, который научился ходить, не чувствуя ног  —  шагает, слегка опираясь на тросточку. И все думала, как бы этой семье сообщить о, можно сказать, чудесных возможностях. Уж они-то бы поставили своего мальчика на ноги!

У его соседа по палате, из Гаврилов-Яма, таких перспектив нет. Жена, по рассказам родственников, сразу после несчастного случая на реке – нырнул и сломал шейные позвонки – от него отказалась, даже не показывалась в больнице. Около больного по очереди дежурят родные: мать, сестра, отчим, но тело несчастного через несколько месяцев после травмы прогнило до кости. Не то, что сидеть, лежать может только на животе. Маленький, волосы темные до плеч, не стригся  после травмы ни разу, безучастен, ни на кого не смотрит, думает о чем-то  своем. Потом  ему делали операции, латали пролежни. А лет ему – едва тридцать исполнилось. Жить бы да жить.

В курилке у туалетных кабинок после очередной операции, парню тогда отняли ногу, услышала от его отчима, неухоженного, по виду крепко попивающего мужичка:

— Мы Саню не оставим. Он еще поживет, порадуется жизни.

Я промолчала, хотя крутилось на языке, что Саню своего они прозевали, проспали и бросили, хотя и находились рядом в палате. И радоваться жизни ему уже совсем-совсем не придется. Не до радости в таком состоянии.

Продолжение следует.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии:

Комментарии закрыты.