Ярославский инвалид. Жест понимания

Газета «Здоровье» предлагает вашему вниманию документальную повесть известного в Ярославской области журналиста Надежды Кусковой «Потерянный жетон» о проблемах спинальников – людях, в результате травмы позвоночника ставших парализованными.

Надежда Леонидовна — член Союза журналистов России, в прошлом – корреспондент областных изданий «Юность», «Северный край», «Северная пчела» и ярославского областного радио. Неоднократно публиковалась в центральных газетах «Сельская жизнь», «Лесная промышленность», областной газете «Золотое кольцо», в  региональном журнале «Русский путь», в журнале ярославских писателей «Причал», в коллективных сборниках. Автор двух книг прозы. Живет в Мышкине Ярославской области.

Надежда КУСКОВА

Потерянный жетон

Документальная повесть

Продолжение. Начало здесь

Операция         

Когда я после разговора с Олегом Владиславовичем прихожу в палату, ты тихо спрашиваешь, (громко не можешь) о чем говорили. Я, как можно более спокойно отвечаю:

— Доктор сказал, что организм у тебя крепкий, и все будет хорошо. Соберись с силами.

Наш разговор слышит Георгий, его кровать у окна, но он днем никогда не лежит. С виду совсем здоров, крепкий, широкоплечий, ходит быстро, то и дело на прогулку собирается, все операции у него позади. Сочувственно говорит нам:

— Пережить все можно. Меня привезли сюда никакого, операция была тяжелейшая, полостная. Доктора здесь отличные.  Как видите, жив, хожу, скоро поеду домой, на Кавказ. Дорога дальняя, за позвоночник беспокоюсь, вот и приехал сюда за корсетом.

Хоть немного, но полегче стало на душе от этих слов. Выбираются из беды многие, может, и мы прорвемся? Потом, когда в больнице полетят дни за днями, недели за неделями, я с удивлением отмечу про себя, что здесь почти никогда не бывает ссор между больными или даже громко выраженного неудовольствия. В тяжелой ситуации все стараются поддержать друг друга хотя бы словом. Вот и к нам с дочкой Настей, когда мы сновали по коридору, снедаемые тревогой: как там идет операция, — несколько человек подходили, успокаивали: молитесь, надейтесь, все будет хорошо. Немолодая азербайджанка рассказывала о травме мужа. Лежал пластом, а теперь  все налаживается.

Говорит моя новая знакомая с большим акцентом. Верно, недавно приехали в Ярославль. Это не мешает ей хорошо ориентироваться на местности. Учит: первое время одной мужа не перевернуть, очень тяжело, и постельное белье сменить трудно. Зови санитарку, заплати ей немного денег, все тебе поможет сделать. Слушать ее почти не могу, но и уловленные обрывки фраз все равно немного утишают тревогу. Планы, даже самые маленькие, укрепляют надежду на будущее.

Настя несколько раз бегает по переходам между этажами до операционной, известий никаких нет, да и кто будет разговаривать с родственниками во время операции?

По коридору снуют люди. Проковыляла в дальний конец на ходунках пожилая женщина. Туалет в отделении один на всех: три кабинки для мужчин, женщин, больных, ухаживающих, и даже медперсонал сюда заглядывает. Проехал на коляске молодой человек, ноги, и не глядя видно, безжизненные, неподвижные. Проводил красавицу жену до дверей, возвращается в палату, отгородился от внешнего мира  своими невеселыми размышлениями. Есть о чем грустить: у жены и работа интересная, и друзья, и развлечения – все за порогом этой больницы. А он здесь прикован к коляске, к капельницам и уколам, к ночным кошмарам. Снуют санитарки, медсестры от палаты к палате везут стойки с навешенными на них большими пузырьками лекарств – капельницы ставят.

Операция идет уже больше четырех часов. А говорили –  займет четыре. Не выдерживаю, и вслед за дочкой срываюсь к операционной. Толку в этой беготне мало. Да ждать – сил нет. В переходе сталкиваемся с нейрохирургами, Олегом Владиславовичем и Дмитрием Александровичем. Вид у обоих усталый, посеревший.

— Оболочка, в которую заключен нерв, цела, — отвечает на наши немые вопросы Олег Владиславович. Мы с Настей облегченно переглядываемся. – Но это ни о чем особенно и не говорит, – строго глядит на нас нейрохирург.

Здесь, в отделении хирургии позвоночника не питают радужных надежд, и не обольщают ими родственников. Время покажет: как организм будет бороться за жизнь, как человек, получивший  серьезную травму, сможет сконцентрировать свою волю, и как помогут справиться с бедой родственники. Длинная цепочка на пути к выздоровлению. И может она оборваться в любом месте.

Почти бежим к операционной, врачи сказали, что тебя сейчас повезут в реанимацию. Настя впереди, походка у нее стремительная, отцовская. Но сейчас и я успеваю за дочерью. Издалека видим, как тебя  везут на каталке, ты лежишь тихо-тихо, лицо у тебя бледное, а в плотно стиснутые зубы вставлена какая-то трубочка.

Утром тебя привозят в палату, ты лежишь тихий, неподвижный, не похожий на себя, но живой. Господи, помоги нам!

Ставят капельницы, целую гроздь, пять флаконов, одно лекарство за другим. Георгий с Виктором тихо переговариваются, лежа на койках, третий, в углу, дремлет, отвернувшись к стенке. Вдруг – рев, крики, Георгий нажал на «лентяйку», включил телевизор. Он стоит на окошке, за самой твоей головой, сначала-то я и не обратила на этот ящик внимания. Оказывается, многие больные, особо кто поздоровей, возят за собой этот чудо-аппарат. Пропадают от больничной скуки без розетки с экраном.

Идет какой-то концерт, и это так дико, так страшно, что я несколько минут медлю, перед тем, как попросить:

— Георгий, убавьте, пожалуйста, звук. Человек только что из реанимации.

Телевизор затихает, но ненадолго. К счастью, ты не реагируешь на этот шабаш, душа уже не там, но еще полностью и не здесь.

Придя в себя окончательно, ты рассказываешь:

Сначала перед операцией, потом после нее – в полудреме, одурманенный наркозом и лекарствами, и мне этот просторный, ярко озаренный зал казался плывущим куда-то кораблем. Свет горел день и ночь, работали,  мигая,  приборы. Автоматически включался, сжимая левую руку выше локтя, измеритель кровяного давление. В нос введены тонкие, прозрачные трубочки, подающие кислород. Вокруг под пластиковыми колпаками бездвижно лежали люди. Я, очнувшись полностью, понял, что уже ночь – самый глухой час. У входа, будто на капитанском мостике, стоял стол, вокруг сидели медсестры. Они заполняли документы, иногда шутили в довольно раскованных выражениях, чтобы снять напряжение. Я лишь позднее понял, как тяжела работа этих молодых женщин и девушек. Одна, видимо, старшая, диктовала: «Неизвестный №1…. Неизвестный №2 – умер».

Потом она упомянула  мою фамилию, назвав меня «дядей». Это непривычное слово ушло во тьму памяти и вдруг осветило ее, и я услышал: «Дядя, прыгай!» Это говорила мне коренастая девушка в куртке, с  распущенными по плечам волосами. Я стоял в темноте спиной к обрывистому берегу Волги, за мной было всего полшага, и думал: что мне делать? Броситься на нее? По бокам ее стояло несколько  парней. Или прыгнуть – задом от них, под обрыв?…

Воспоминание оборвалось. К колпаку напротив подошли медсестры. Оказалось, что там и лежит неизвестный  №2. Совсем молодой парнишка, коротко подстриженный, светловолосый. Его, кем-то покалеченного, подобрали на улице. Когда я снова очнулся, его на месте уже не было. Передо мной —  стойка для капельницы. Просыпаясь, я глядел на эту никелированную антенну, и не верил в явь, думал, что все произошедшее со мной – сон. Сейчас я проснусь, и этот волшебный корабль с ночным светом и  подсчитыванием умерших, с работающими приборами – исчезнет. А он летел и летел сквозь ночи, пополняясь изуродованными людьми.

Потом наступило, как говорили врачи, «стабильно тяжелое состояние». Где-то над головой верещал маленький телевизор. Кто-то бредил  ночью и просил без конца: «Дайте мне нож!» Сказывались какие-то сильные лекарства, от которых иногда впадаешь в яркие, цветные грезы. Неделя  за неделей – будто погружают тебя в гигантскую воронку: проваливаешься внутрь себя. Стихи. Лермонтов, Блок, Пушкин, Мандельштам. Читаются и читаются в душе, и превращаются, особенно Лермонтова  – в какие-то живые существа: и не дают утонуть тебе в самом себе, потерять себя.

Врачи,  медсестры, санитарки

После операции жизнь понемногу входит в свое больничное русло. Уже не сижу по ночам на стульях  – дочка с зятем привезли надувной матрац, можно подремать. Вечером он с трудом вмещается в проход между кроватями, а утром я приставляю в простенок между окнами.

За этой процедурой и застает меня Олег Владиславович. Осматривает тебя – и результат, кажется, его устраивает. Потом говорит мне:

— Одному человеку ухаживать за тяжелым больным невозможно, не справится, сил не хватит. Нужно, чтобы кто-то вам помогал.

Вот человек удивительный. На улице встретишь — может, и не отметишь взглядом в толпе.  Среднего роста, крепенький, глаза небольшие, светло-серые. А здесь каждое слово  жадно ловишь. Веришь всему, что говорит. Потому что на него вся надежда, как на Бога. Только, словно уловив мои мысли, он добавляет:

-Теперь от вас многое зависит.

В общем, на Бога надейся, а сам не плошай!

Продолжение следует

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии:

Комментарии закрыты.