Ярославский инвалид. Жест понимания

Николай Васильевич Смирнов до травмы.

Газета «Здоровье» предлагает вашему вниманию документальную повесть известного в Ярославской области журналиста Надежды Кусковой «Потерянный жетон» о проблемах спинальников – людях, в результате травмы позвоночника ставших парализованными.

Надежда Леонидовна — член Союза журналистов России, в прошлом – корреспондент областных изданий «Юность», «Северный край», «Северная пчела» и ярославского областного радио. Неоднократно публиковалась в центральных газетах «Сельская жизнь», «Лесная промышленность», областной газете «Золотое кольцо», в  региональном журнале «Русский путь», в журнале ярославских писателей «Причал», в коллективных сборниках. Автор двух книг прозы. Живет в Мышкине Ярославской области.

Надежда КУСКОВА

Потерянный жетон

Документальная повесть

Продолжение. Начало здесь

В другом измерении

Ты в сознании, но как бы и не совсем в этой жизни. Говоришь, что замерзли ноги еще там, под обрывом. Да так и не отойдут, не согреются. А еще телу неловко лежать, мучает, что пошевелиться не можешь. Тебе примащивают под зад резиновый круг. Вот так, кажется, удобней. Голос у тебя  слабый, едва отлетает от уст. А еще ночью говорил громко.

Приходит следователь из РОВД, молодой, с дерматиновой папочкой, спрашивает деловито об обстоятельствах случившегося.

— Не помню, — с трудом отвечаешь ты. – Ничего не помню. Может, своя неосторожность.

В отделении хирургии позвоночника мы с тобой не раз были свидетелями, как молодые ребята пытались и не могли восстановить последние минуты перед аварией. Как же все происходило. Шок отбивал память.

Поздним вечером, наконец,  за тобой присылают автомобиль из реанимационного отделения. Тебя на каталке — надолго же станет она твоим основным средством передвижения — увозят из чистенькой палаты. Санитарка, немолодая женщина с лицом постаревшей куколки, провожая нас до лифта, торопливо наставляет, чтобы вернули постельное белье, на котором тебя отправляют в областной центр. Краешком сознания отмечаю всю дикость ситуации. Какое белье? Душу бы удержать в теле. Но послушно киваю головой: постараюсь вернуть.

Не очень помню, тогда ли мне сказал Анатолий Геннадьевич, или чуть раньше, чтобы не думали о деньгах на операцию, он позаботится о выделении квоты. Благодарю. Но всю щедрость его дара осознаю потом – без денег, живых, или безналички из областной администрации никакого срочного вмешательства не будет, хоть ты трижды пострадай. И титановой конструкции, скрепляющей позвоночник, не то, что прочной и надежной импортной, но и той, что производят в Рыбинске, не получишь.

Может, есть для кого-то исключения. Но не для нас, не для нас… Ситуация со срочной помощью совсем не та, что в сирые шестидесятые годы прошлого столетия. Тогда не диво было, если и вертолет приземлится на ровную луговину за деревней и заберет больного для срочной операции в областной больнице. Все-таки, согласитесь, человеческая жизнь дороже и бензина, и аренды машины. Рынку и сейчас не стоило бы соваться в зазор между жизнью и смертью. Но устроился этот ползучий гад крепко не на своем месте. Потому и собираем деньги всем миром на операции детям, на их лечение. Вам не жутко?..

Дочка с зятем вовремя подоспели из областного центра на машине. Заскакиваю домой, беру самое необходимое для себя и для мужа, еще совсем не догадываясь, как надолго покидаем мы родные стены. Гоним за реанимобилем, молчим, тревожимся. Через два часа след в след за ним въезжаем в больничный двор.

Звоним в широкие двери самого скорбного отделения, безнадежней его только морг. Выходит молодая бодрая чернявая медсестра. Подаю пятьсот рублей, прошу, если что-то потребуется вновь поступившему больному, может, воды захочет напиться — подайте, пожалуйста. Деньги берет, просит не волноваться,  все сделают, как надо. Несколько раз звоним из квартиры в реанимацию, справляемся, как ты себя чувствуешь. Ответ один и тот же —  состояние стабильно тяжелое. Утром тебя переводят в стационар.

Здесь было куда хуже, чем в  чистенькой районной больнице: грязные стены, рваный на полу линолеум, тяжелый запах, который со временем учишься не слышать — «принюхиваешься». Сейчас отделение хирургии позвоночника, рассказывают, перевели в новый корпус. Там чисто, просторно, все устроено для удобства больных, и даже в коридоре автоматы с кофе поставлены. Но мы-то попали сюда в другое время, в ноябре 2010 года.

От растерянности, подавленности, многого и многих  не замечаешь. Каталку завозят в палату, четыре человека в белых халатах, держась за концы одеяла, осторожно перекладывают тебя на койку. Потом узнаю, что это доктора: санитаркам и медсестрам  не под силу тягать бездвижных больных. Помогают родственники и все, кто может.

— Надя, я вспомнил, — это первое, что торопишься рассказать ты мне, когда больничный народ расходится.  – На бульваре меня обступили подростки,  встали полукругом, теснили к обрыву, девчонка выступала вперед,  кричала: «Дядя, прыгай!». Потом провал в памяти…

Я слушаю тебя и сначала не все слышу, не все понимаю, от боли, которую переживаю вместе с тобой. И от страха за тебя, у тебя-то страха нет.

Сердце замирает, и так тоскливо, хоть волком вой, когда подумаю, что всего два дня назад ты был бодр, здоров, и бегал на ногах быстрей иных молодых. Но лучше обо всем этом не думать, иначе не выбраться из той ямы, в которую мы попали.

На твоей работе, в редакции областной газеты «Золотое кольцо», уже знают о нашей беде. Пришла проведать Любовь Николаевна Новикова, заведующая отделом писем, зашла на кафедру травматологии к Василию Васильевичу Случевскому, известному на всю страну нейрохирургу, спросила о перспективах. Что сказал  Василий Васильевич, Люба не передает. Верно, ничего хорошего.

О Василии Васильевиче Случевском — о его смелых операциях писали в газетах. Много было сенсационных.

А я впервые увидела его в районной больнице три десятка лет назад. Была еще совсем девочкой, в то лето поехала навестить родные места, гостила у дяди Вени в селе Архангельском. Зашла в двухэтажную деревянную школу с мезонином – как же я скучала по ней в Мышкине! Купалась в узенькой Ломихе, в омуте, заросшем кувшинками и тростником. Какими же умильно домашним казался он после широченной Волги. Вечером пошла в кино, но фильм в клубе не досмотрела. Пришел дядя Веня, шепнул, что сестра Ира попала в аварию, лежит в больнице. Рано утром в кузове попутки еду домой. Тревожусь страшно, но надеюсь, что все не так плохо, как передали по телефону. Какая авария? В Мышкине и машин-то немного.

Дома вижу замоченную в тазу, отмыкающую от  крови одежду. Тревога перерастает в ужас. Бегу в больницу, я здесь первый раз, это бывший особняк купца Чистова с расписными потолками и изразцовыми печками.

В коридоре, в раздевалке висят белые халаты, накидываю один, открываю дверь в отделение. Меня останавливает смуглый высокий  нездешнего вида красавец.

— К кому идешь? –  требовательно, но нестрого спрашивает молодой врач.

— К Ире Кусковой. Лечащий врач разрешил, – говорю, как научили.

Он усмехается, идет в палату,  меня оставляет подождать в коридоре. Быстро возвращается:

— Иди. Сестра хочет тебя видеть.

Это и был хирург Василий Васильевич Случевский, практиковавший после распределения в Мышкинской районной больнице.

Все это промелькнуло быстро в голове. Надо найти  Василия Васильевича, только будет ли разговаривать…  Да, может, и не помнит мою сестру доктор Случевский, сколько операций за это время сделал.

Захожу на кафедру травматологии, она здесь, на этаже, только пройти  широкий длинный коридор до конца.  От торопливости и неловкости спотыкаюсь за рваный линолеум. Как не похож прославленный хирург на того блестящего молодого человека, каким я увидела его в своей ранней юности. Седой, пропала яркая смуглость кожи, и вид утомленный. Но манера держаться та же. Внимательно и благожелательно выслушивает меня, говорит:

— Да, я помню ту операцию в Мышкине. И вашу сестру помню.

— А теперь мой муж получил тяжелую травму. Помогите, назначьте на операцию опытного хирурга.

Наверно, моя просьба звучит дико, в больнице неопытных и слабых хирургов нет. Они сами не выдерживают здесь. Но Василий Васильевич и вида не подает, что я не очень-то тактична. Идет со мной в палату, обследует тебя, трогает пальцы ног, проверяет чувствительность. Ты очень стараешься уловить прикосновения, но чувствуешь только большие пальцы. С остальными попадаешь впросак.

Выходим из палаты. За дверью старый доктор осторожно берет меня за плечо, смотрит сочувственно и говорит:

— Вот так же смотрела на меня ваша мама. Я запомнил ее глаза.

Операцию моей сестре он провел тогда неудачно. И об этом отрицательном опыте, сам сказал, пишет в  своих учебниках.  Вот и делай выводы. А потом был тот памятный разговор с оперирующим хирургом Олегом Владиславовичем, нейрохирургом высшей квалификационной категории.

Продолжение следует.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии:

Комментарии закрыты.